В резерве
Обмен учебными материалами


В резерве



Длинное казарменное здание на Захарьевской улице, рядом с закрытой церковью во имя Св. Захария и Елизаветы, являлось пунктом в который направля­лись все офицеры, по тем или иным причинам, не имеющие в данный момент определенной должности в армии. Сюда стекались все окончившие офицер­ские школы и курсы, вышед­шие из госпиталей, уволенные по тем или иным причинам из части и т. д.

Громадные залы, в каждой из которых помещалось по 200 че­ловек, не отапливались, хотя на улице стояла снежная и суро­вая зима 1941‑1942 г. г. Морозы доходили до 30 градусов ниже нуля. Окна в казармах покрылись толстой коркой льда. Вода в кранах замерзла. Единствен­ное место, где было более-менее тепло — была столовая, поме­щавшаяся рядом с кухней. Но в это «святилище» пускали только во время завтрака и обеда.

Замерзшие, опухшие от голо­да мы слонялись по казармам, ожидая когда же можно будет спуститься в столовую и полу­чить свой мизерный рацион, а главное, кусок хлеба.

Проходили дни за днями;

{24}

подавляющее большинство из нас, за исключением нескольких че­ловек, никаких назначений не получило и продолжало сидеть в резерве. В город никого не выпускали. По ленинградскому гарнизону был издан приказ, грозящий карами, вплоть до рас­стрела, каждому военнослужа­щему, совершающему самоволь­ную отлучку. Что бы занять чем то людей стали устраивать опять «занятия», с повторением пройденного, но из этого, вполне понятно, ничего не получилось.

———

В один из этих тягостных дней меня вызвали к воротам, где устраивались не вполне легальные свидания с родственни­ками. У ворот меня ждала сест­ра. Я поразился, когда увидел ее. Хотя она выглядела послед­нее время неважно, но все же не так ужасно, как в этот раз. Совершенно распухшее от голода лицо, серо-землистого оттенка, как какая то страшная маска по­лутрупа, заменила ее обычно миловидный и жизнерадостный облик. Я ужаснулся, но не подал вида. Она рассказала мне, что тяжело больна ее дочь — моя племянница и, что голодовка очень скверно отразилась на мо­ей одной близкой родственнице, жившей вместе с нею. Послед­няя просила меня, если возмож­но, придти проститься, т. к. едва ли мы снова увидимся, а ей нужно было переговорить со мной по некоторым неотложным де­лам.

Поздно вечером, после вечер­ней проверки, я вышел к воро­там. Там стоял часовой, а в не­большой будочке, — совсем ря­дом, находился дежурный офи­цер. Я вошел к нему и поздоро­вавшись сказал:

— У меня нет пропуска в го­род, но мне необходимо пови­даться с моими родственниками. Я прошу вас дать приказание часовому пропустить меня без пропуска.

— Но ведь я не имею права это сделать... Да и как вы пой­дете по городу без пропуска. Ведь вас арестует первый же ко комендантский патруль и соглас­но приказу, вас могут даже рас­стрелять.



— А мне наплевать! Хуже чем сейчас не будет!....

— Подождите до завтра и по­пытайтесь в канцелярии полу­чить пропуск.

— Да разве, они дадут его!

— Вероятно, не дадут, но пой­мите и меня — я не могу пропустить вас...

— Скажите, вы имеете род­ных или семью?

— Да, жену и двое детей....

— Где? Здесь в Ленинграде?...

— Нет, слава Богу, удалось их эвакуировать. Они на Урале.

— Ну, а если бы они или ваши близкие родственники, были здесь и просили вас придти! Как вы поступили, если бы вам не дали разрешения?....

{25}

Он на минуту задумался.

— Вот, что — идите, но во первых осторожно и боковыми улицами, чтобы не встретиться с патрулями, а во вторых — вернитесь между 6 и 7 часами утра. В 12 часов я сменяюсь и снова буду дежурить от 6 до 8 часов утра. В 7 утренняя про­верка. Значит к этому времени и приходите. А то, если другой будет и обнаружит, что вы воз­вращаетесь из самовольной от­лучки — может поднять шум....

И, выйдя из будки, он крик­нул часовому:

— Пропустите лейтенанта.....

— Есть — пропустить....

Я вышел за ворота. Стояла морозная, ветреная ночь. Мороз доходил градусов до 25. Резкий, порывистый ветер упорно дул, поднимая снежную пыль, бросая ее в лицо, гудел в проводах, гремел листами железа, развороченного бомбой здания......

Сквозь обложенное облаками небо, откуда то пробивалась лу­на. проливая на землю какой то неясный, сумеречный полусвет.

На улицах ни души. Снег, обильно падавший в эту зиму, уже давно никто не убирал. Улицы представляли собой стихий­ное нагромождение снежных сугробов, причудливо набросан­ных ветрами, посреди которых вились маленькие тропинки, проложенные пешеходами. Только основные магистрали еще поддерживались в относитель­ном порядке и по ним ходили трамваи и автомобильный транспорт.

Осторожно идя вдоль стен до­мов я вышел на Кирочную ули­цу. Снова ни души, только снег, ветер и темные, угрюмые, без­жизненные дома. На углу, что то чернеет. Подхожу... Полузане­сенный снегом труп. Видимо — шел, упал от слабости, поднять­ся не мог и замерз. Таких было в эту ленинградскую зиму, сотни тысяч.

Поворачиваю на Надеждинскую улицу и почти натыкаюсь на труп женщины. Рядом — маленькие сани. На них труп ребенка.

Вдали что то зачернело. Ка­жется подвигается ко мне на­встречу. Быстро прижимаюсь к стенке и двигаюсь к ближайшим воротам, чтобы юркнуть во двор.

Одновременно возникает сле­дующая, вполне понятная, мысль:

— Что это вообще такое? По­чему я — офицер первой в ми­ре армии «социализма», о кото­рой так много писалось и гово­рилось хвалебного, должен как вор красться по улицам, для то­го, чтобы повидать близких мне людей. Можно было обви­нить меня в чем то, если бы я ушел с фронта. Но ведь я не воюю, а просто мерзну и голо­даю в этих казармах без всяко­го дела....

Невольно вспомнились рас­сказы о жизни офицеров старой царской армии, пользовавшихся

{26}

абсолютной личной свободой, в тех пределах, в каких пользу­ются теперь офицеры почти всех цивилизованных стран. По сравнению с их жизнью, то, что пришлось пережить нам было ничто иное, как какая то игра в офицерство с людьми, заклю­ченными в тюрьму и подвергну­тыми строжайшему тюремному режиму.

Полное отсутствие уважения к личности, к тем званиям и чи­нам, которые они сами давали, всяческое подавление естествен­ного чувства человеческого до­стоинства, превращение чело­века в какого то военного робо­та, наплевательское отношение к каким бы то ни было вашим стремлениям и желаниям — вот, что я нашел, на первых порах, в красной армии.

Подумав об этом, я разозлился и мысленно решил:

— А будь, что будет, а пря­таться я не намерен, я не вор и не бандит!... И выйдя из подво­ротни,— зашагал навстречу тем­ному пятну. Оно не двигалось. Когда я подошел вплотную, то увидел, что это — брошенные сани, на которых ничего не бы­ло. Около опущенных оглоблей снег был вытоптан и валялись остатки упряжи, большие кло­чья шерсти и волос. Там же тем­нели какие то пятна, по-видимому — крови.

Очевидно, здесь недавно ра­зыгралась обычная трагедия этих дней. Лошадь либо пала, либо была убита кем то из жи­вущих в ближайших домах. До­статочно было ей упасть, как со всех сторон сбегались голодные люди и буквально разры­вали ее на части. А завтра — большинство из них, неумерен­но поев мяса, умирало в страш­ных мучениях.

Иду дальше, снова никого.... Ветер, мрак леденящий холод. Подхожу к Невскому проспек­ту (переименованному больше­виками в проспект 25 октября). На углу — группа людей. Оста­ваясь под защитой углублений какого то здания, осторожно присматриваюсь. Несомненно патруль. Среди разорванных туч на момент проглядывает луна.... Отчетливо видны вин­товки. Патруль медленно дви­гается налево. Выхожу, миную угол и поворачиваю направо. Размышляю, что делать, ибо мне нужно пройти налево несколько кварталов по Невскому, чтобы потом опять свернуть в боко­вые улицы и по ним, наконец, добраться до дома, где жили мои родственники.

Справа, в сторону Николаев­ского вокзала двигается значи­тельная группа людей. Когда они подошли ближе, я увидел, что это около двух взводов красноармейцев, идущих приблизи­тельно в строю, в походной форме и с вещами. Очевидно, они куда то ехали по назначе­нию и отправлялись на вокзал. Большими группами и

{27}

воинскими частями, идущими в строю, патруль не интересуется, да и не имеет на это, по сущест­ву, права.

Жду, когда они пройдут и не­посредственно примыкаю к ним. Спрашиваю у одного красноар­мейца — нет ли у него огня и, разговаривая с ним, прохожу мимо патруля, который не обра­щает на нас ни малейшего вни­мания.

Прихожу к своим около две­надцати часов ночи и провожу с ними несколько часов. Около пяти часов утра пускаюсь в об­ратный путь.

У ворот застаю того же де­журного офицера. Здороваемся приветливо, как старые знако­мые.

— Ну, как? Благополучно сходили — спрашивает он.

— Да, вполне....

— Ну, вот, и отлично....

Большинство моих товари­щей по выпуску было, в течение месяца направлено на фронт. У меня от истощения опухли ноги и при ходьбе нестерпимо болели. Получилась какая то смесь простуды с голодными отеками. Походка у меня была в это время довольно странная. Поэтому, при неоднократных наборах из резерва командного состава, для вновь формирую­щихся частей, меня не брали, видя, что я еле хожу и, по существу, от меня будет мало толка.

Было уже начало декабря. Мне все это так смертельно на­доело, все это было так унизи­тельно и противно, что я решил покончить с этим положением и отправиться на фронт. Ближай­шие перспективы, которые от­крывал мне этот шаг, меня в этот момент устраивали: или быть убитым и разом покон­чить счеты с этой «очарова­тельной» действительностью или вытянуть «счастливый» билет в этой своеобразной лотерее, т. е. получить ранение или увечье и временно или навсегда освободиться от этого ужаса.

Это настроение было у боль­шинства в начале войны. Ника­кой ненависти к немцам не было. Наоборот, — к ним относи­лись по формуле: «во всяком случае, хуже не будет». Прояв­лялось любопытство и надежды, что они принесут благоприят­ные условия жизни для всего народа, или, во всяком случае, дадут толчок в сторону необхо­димых перемен. Воевать мало кто хотел, а защищать режим — еще меньше. Советский пат­риотизм встречался, главным образом, у комсомольской моло­дежи, разъагитированной со­ветской пропагандой.

Но многолетнее господство большевистского режима сказы­валось: нехотя, против своего желания, люди шли на фронт и умирали, боясь проявить чувст­во недовольства или протеста. Эта подавленность режимом и

{28}

механическая привычка к по­виновению, привычка вымуштрованного робота, боящегося ска­зать слово против своих поработителей, этот фактор был, есть и всегда будет в советской армии и это также должны иметь вви­ду те, кто собирается, так или иначе иметь с ней дело.

Когда приехал представитель ленинградского военного окру­га, для очередного набора, я, превозмогши боль, встал в строй. Обходя наши ряды, приехавший майор заметил меня и обратив­шись ко мне сказал:

— Разве вы можете идти на фронт? Ведь вы больны.....

— Нет, могу, товарищ майор... Прошу меня назначить.....

— А почему вы в госпиталь не идете?.....

— Да ведь там такой же го­лод. Что толку то?

— Ну, все таки.....

— Прошу вас, очень, дать мне назначение.....

— Ну, хорошо, увидим....

Назначение я получил и на другой день, мы, группа офице­ров, приблизительно в сто че­ловек, двинулись пешком на формирование 182‑й стрелковой дивизии.


Глава 4


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная